ТЕКСТ: Ответы на вопросы || Консультанты || Кино на экспорт || Агенты || Кино для чайников
Алексей Гравицкий: Добрый день, дорогие друзья! С вами снова мы: режиссёр Андрей Мармонтов.
Андрей Мармонтов: И сценарист Алексей Гравицкий.
Алексей Гравицкий: И сегодня мы отвечаем на собравшиеся от вас вопросы.
Андрей Мармонтов: Да, читать будет Алексей, потому что если я со своим заиканием буду читать, мы отсюда не уйдём.
Алексей Гравицкий: А я читать умею. Вопрос первый. Как известно, Корея завоёвывает телезрителей качественными мелодрамами про чувства, а бывают другие мелодрамы. Китай создаёт лучшие магические сказки в кино — спорная теза. Американские сериалы — это про крутость, жёсткость, вседозволенность, ну и фэнтези — ещё одна спорная теза. Европейские сериалы как-то вокруг арт-хауса выстроены, научной фантастики.
Андрей Мармонтов: Ещё одна спорная теза.
Алексей Гравицкий: Ну, я ж примерно, понимаете, да? Говорит нам автор вопроса. Россия очень долго держалась на хороших детективах и ментовских сериалах.
Андрей Мармонтов: Ещё одна спорная теза.
Алексей Гравицкий: Что могло бы стать русским характером в кино?
Андрей Мармонтов: Ой, давай со спорных тез начинать. Первое: Корея качественными мелодрамами про чувства. Ну, действительно, Лёш прав. А мелодрамы про что-то ещё бывают в Корее. Между прочим, я вот вспомнил, у меня был такой этап в жизни. Корейцы делают не только мелодрамы. Кровь.
Алексей Гравицкий: Кишки развездорасила.
Андрей Мармонтов: А только в путь. Легко делают, более того, там делают очень хорошие психологические детективы. Я вот даже делал одно время, один момент в моей жизни, я делал адаптацию корейского сериала. Очень хорошая была идея. Сделали у нас её плохо. Ну, потому что я оттуда ушёл и, естественно, сделали плохо. Да, потеряли шанс на успех.
Но в этот момент я вынужден был изучать рынок корейского телесериалостроения и понял, что они делают очень много. Просто мы всё время путаем, когда мы говорим, какое великолепное американское кино. Потому что к нам доходит 5% сливок лучшего, а всё местное говно, которое они сами для себя изготавливают, остаётся там у них. Равно как и наше говно остаётся у нас. Но мы купаемся не в их говне, а в нашем. Это исходя из точки зрения, что российское кино говно. Это опять же.
Алексей Гравицкий: Таки, то что говно для одного, не говно для другого.
Андрей Мармонтов: Да, опять же, мы с вами попали. Мы с Лёшей уже, наверное, устали об этом говорить и говорим постоянно, что люди добрые, мы в капитализме. Капитализм, всё, ребята. Ну, это уже моё мнение. Лёша так не считает, а я считаю. Ну хоре уже про искусство. Ну хоре.
Ну нет, наверное, оно где-то есть. Ну так голая женщина в грязи катается, и это искусство! Я-то думал, что ж такое-то искусство, а это, оказывается, вот оно. А всё, что производим мы, — это контент.
Алексей Гравицкий: Ладно, давай не будем уходить, у нас там много вопросов, давай не будем уходить в растекание белками по древу, а всё-таки ближе к вопросу: что могло бы стать русским характером в кино.
Андрей Мармонтов: Да люди добрые, ну как так можно? Ребятки, вот сейчас контент, не искусство, а контент, он стремится, как в любом капитализме, удовлетворить все ниши. Кто-то находит себе нишу и там что-то делает. А поскольку мы смотрим собственное кино, то у нас есть кино про всё, у нас в том числе. Или вы имеете в виду на мировой рынок?
Алексей Гравицкий: Мировой рынок мы в ближайшем будущем не выскочим. Это так не происходит. И на восточный рынок мы просто так не заскочим. Потому что там свои требования к контенту. Когда говорят, а почему мы туда не приходим? Потому что, ребятушки, там своё требование к контенту. Там совершенно другие подходы.
Я сталкивался, причём я сталкивался с проектами и русско-китайскими, например. А ерунда в том, что там своя цензура, причём она довольно жёсткая. Там свои форматы. То есть, когда люди наши стали с китайцами делать совместный сериал, в какой-то момент они уткнулись, что это два разных сериала, потому что количество серий, хронометраж серий под телеящик китайский и телеящик российский очень сильно разнятся.
А бить как бы на серии надо драматургически, а не просто так шинковать из серии, а дальше продолжение, тут мы оборвались, поэтому это два разных фильма получается. И это всё непросто.
И с нашим контентом точно так же. Это яркий пример, когда там, я не знаю, тот самый «ВИ-2» выходил, когда там обещали, что будет офигенный китайский прокат, а потом китайский прокат сказал: «Нет, ребята, у вас этого не будет». И он прошёл маленьким незаметным прокатиком, и там, где должны были быть деньги, их не было. Как бы и всё.
Андрей Мармонтов: Я вдруг понял, Лёх. Наверное, мне кажется, я могу ошибаться, но автор имел в виду... Это женщина или мужчина?
Алексей Гравицкий: Это Ник.
Андрей Мармонтов: Автор, тогда автор, автор имел в виду, наверное, нечто иное. Я вот сейчас подумал.
Алексей Гравицкий: Ментально.
Андрей Мармонтов: Да ну, как вот, глядите, Голливуд время от времени вытаскивает некие национальные кино, ну, потому что рынок надо расширять. И вдруг они, например, фигак и вытаскивают «Миллионера из трущоб». Берут некую условную индийскую культуру, очень условную, американизируют её, вводят в свои какие-то рамки, и фигак, и всё: «О, национальное кино», или там этот «Тигр, хвост», вот это вот, вдруг китайское.
Делается это на самом деле для китайского рынка или для индийского рынка. Поэтому это всё получает обязательно призы, ну как бы это всё бизнес. И, ну типа, а почему бы и вот так в такую русскую, ну не сделать а-ля рюс что-то.
А и тут мы попадаем, вернее они попадают, мы попадаем в некую ловушку. Ибо Голливуд уже сто лет раскручивает, мы же как интеллигентные люди этого не замечаем, он раскручивает: вот если индийскую культуру мы можем раскрутить как бедную, ну как они, но с глубокими корнями, то русская культура уже сто лет и больше раскручена как некий страшный русский в ушанках с берданками, медведями и всеми прочими водками.
И тут попали в ловушку. А что вот такие люди могут сделать неожиданно? Нет, и здесь, и тут мы видим господина Звягинцева, который выстрелил для Запада на том, как вот этой рашки по рашке. Он.
Алексей Гравицкий: Выстрелил там, где... Он выстрелил на фестивалях.
Андрей Мармонтов: Он выстрелил там, где от него ждали именно этого. Короче, я думаю, что на Западе и вообще в мировом, если мы имеем в виду, скажем так, англоязычную культуру, ну там вот Евросоюз, Штаты, думаю, что нам не светит ничего просто потому, что мы им неинтересны. Нет, мы им.
Алексей Гравицкий: Интересны. Я говорю, я вспоминаю 22-21 год, когда пришли западные байеры, к западным байерам наши продюсеры и спросили, какое кино снимать для них. Вот какое кино западному зрителю от нас интересно.
Андрей Мармонтов: И западные.
Алексей Гравицкий: Байеры сказали: «Вы видели „Защитников“?»
Андрей Мармонтов: Вот как бы мы хотим так. А у нас «Защитники», как мы знаем, провалились. Поэтому, друзья мои, мне кажется, вот я попробую закончить ответ: перестаньте выглядеть туда, мы на мировом, ребята. Давайте внутри.
Вот сейчас, извини, Лёха. Глядите, чем занимается Китай? Вот я прям уважаю этих пацанов. Они вообще срали на мировое общество и на мировое мнение. Они занимаются собой. И там что-то делают, и у них нормально стало получаться. Над ними все ржали. Ржали, ржали, потом ой, ёкараны бабай. Первая экономика мира.
Алексей Гравицкий: Их там, извини меня, 3 миллиарда.
Андрей Мармонтов: Давайте этим в том числе заниматься. Индия, то же самое, все ржали над индийским театром. Короче.
Алексей Гравицкий: Дорогие друзья, не смотрите нашу передачу, идите плодитесь и размножайтесь, чтобы нас стало хотя бы миллиард, чтобы у нас было и своё кино, в том числе.
Андрей Мармонтов: И... Ну, если мы хотя бы так поможем президентской программе, то выключайтесь немедленно.
Алексей Гравицкий: Вот, а я всё-таки закончу мысль, ты так завершил со своей стороны, я закончу мысль, потому что я именно к этому, к ментальности и шёл.
Ерунда в том, что у нас большое количество продюсеров, приходя в профессию, начиная этим заниматься, всё время смотрят на Запад, вот ровно то, о чём ты сейчас говорил, и всё время пытаются сделать, как на Западе. Умные продюсеры в какой-то момент приходят к пониманию того, что русскому зрителю нужно русское кино не как на Западе, а как-то как у нас, и начинают делать русское кино для русского зрителя.
Глупые продюсеры продолжают прыгать выше головы, пытаться, тратят деньги и пытаются сделать так, что мы сейчас на весь мир.
А с точки зрения сценария скажу, для того, чтобы писать по-голливудски и для того, чтобы писать по-русски, надо писать по-разному. Банально, какое бы кино я ни писал, если я начинаю работать на российский рынок, я работаю на российском ментальном коде. Я работаю на культурном российском коде. Я могу вставлять какие-то цитаты, которые будут понятны российскому зрителю, какие-то отсылки, которые будут понятны российскому зрителю.
Если я выхожу писать на мировую арену, то я точно так же должен, во-первых, убрать все отсылки, которые на российскую аудиторию, и все вот эти вот заигрывания и аллюзии, и начать делать ровно то же самое.
Для мирового зрителя у нас большое количество нишевого кино и мультфильмов, мультсериалов. Сейчас я смотрю, я понимаю, что она пишется вот так вот, с прицелом на куда-то, на мировую историю. И я не уверен, что они, то есть «Маша и Медведь» там, например, да, но я не уверен, что все остальные, которые туда целятся, там сильно много зарабатывают.
Но вот эти вот попытки сделать что-то такое, сделать какой-то абстрактный быт, который попадёт во всех, какой-то абстрактный набор имён, который попадёт в любую точку географии. И ты смотришь какие-то странные вещи, и когда у тебя там на русскую аудиторию работают штуки, которых зовут как бы по-американски, по-еврейски, там ещё по-каковски. Становится немножечко странно.
Потому что если мы хотим работать на русского зрителя, на российского зрителя, надо работать по-русски. Если мы хотим работать на мировой рынок, надо сначала выйти на мировой рынок.
Андрей Мармонтов: Знаешь, Лёх, пока ты говорил, я сейчас, знаешь, что подумал. Мне кажется, я сейчас выдам некое заявление. Друзья мои, давайте-ка мы попробуем избавляться от колониального мышления.
Потому что 30 лет нас учили одну вещь. Вот там, в метрополии, вот там делают офигительно. И мы тут, в маленькой-маленькой, самой большой в мире стране, сидим и надо попытаться научиться делать, как делает замечательный Голливуд. И вот мы должны тянуться. Это прям чёткое колониальное мышление. Если в нём оставаться, останешься в нём навсегда.
И единственное, что можно, и что, на мой взгляд, начало происходить сейчас, я туда, ведь я посмотрел парочку сериалов без рекламы, но ой-ой-ой, начали делать кино для нас, для себя. А уж понравится она там где-то там или нет? Это следующая история.
Но начали делать сериалы с культурными кодами нашими. Не вообще какими-то. Поэтому, друзья мои, давайте избавляться от колониального мышления и заниматься собой любимыми. А дальше посмотрим.
Алексей Гравицкий: Аллилуйя. Поехали дальше. Правда ли, что советская фантастика, литература обладает особой харизмой? Или это миф? Тот же вопрос про советский детский кинематограф, киносказки, подростковые фильмы. Или это просто влияние личности режиссёра, не более. Если это действительно наши советские фильмы обладали какой-то яркой непохожестью, возможно ли это повторить, продолжить развивать? Или это утрачено навсегда?
Ну смотрите, харизма своя особенная там была, безусловно. И харизма своя особенная там была привязана к режиссёрам. Безусловно. Потому что сказки — это Ру, сказки — это Нечаев тот же самый, да, и так далее. И с фантастикой такая же история. То есть как ни крути, всё равно мы не можем говорить про большие цифры, мы всё равно всегда привязываемся к личности.
Это как с моей первой профессией. Я всю жизнь утверждал, что то, что у меня написано в дипломе, на самом деле это не наука. И психология, и педагогика — это не наука, это такой вид искусства. Потому что нету формулы, нету какой-то жёсткой парадигмы, в которую вот ты сделал так, как написано на бумаге, и у тебя получилось так же, как у того, кто это написал.
Потому что Макаренко работает только у Макаренко в чистом виде. И даже его ученики не смогли это повторить. Потому что Фрейд работает только у Фрейда в чистом виде, и даже его дочь не смогла это повторить. Поэтому всё это весьма условно. Здесь тоже мы привязываемся, так или иначе, это искусство, мы привязываемся к личности.
Харизма у этого была? Безусловно, харизма у этого была. Можно ли это повторить? Повторить технически это можно, только вам не понравится то, что получится, потому что вы уже выросли из того кино, которое было тогда. Вы по ностальгии и потому что это признанная классика можете отдавать должное тому, что делалось тогда.
Но если сегодняшние кинематографисты сделают вам как тогда, вы это смотреть не будете. Вы оплюёте этих кинематографистов с ног до головы. Я вам обещаю.
Андрей Мармонтов: Ну, вот я тут подхвачу Лёшину мысль. Друзья мои, давайте признаем себя честно. Когда вот эти стоны, этот стон у нас песней зовётся, стоны про советское кино, какое было великое кино, а сейчас у нас кино говно, они во многом, ну поверьте, во многом завязаны просто на ностальгию, ребят.
Не ностальгия, ностальгия — это тоска по родине. На тоску по юности. Ребят, вы тогда были юными, у вас всё было хорошо, у вас кожа была великолепная. Я не буду продолжать, что ещё у вас было великолепное. И вы об этом...
Алексей Гравицкий: Стояк с утра.
Андрей Мармонтов: Ну вот видишь, ты, казалось, я вот интеллигентный человек.
Алексей Гравицкий: Я об этом не.
Андрей Мармонтов: Говорю.
Алексей Гравицкий: И самое главное, всё это было в новинку. То есть у тебя не было насмотренности. Ты смотрел это с открытым ртом, как в первый раз.
Андрей Мармонтов: Это было весело. Потому что, честное слово, меня сейчас, наверное, проклянут и убьют на выходе члены фан-сообщества. Но когда ты смотришь сериал нечаевский про Алису, ну, это слёзы из глаз. Это слёзы из всех мест. Это смотреть невозможно. Это ужасно. Даже по меркам того кино, которое было.
Алексей Гравицкий: Где-то заточил ножичек Денис Мурашкинович. Ну.
Андрей Мармонтов: С Денисом мы разберёмся, да. Как бы, это про... Нет, а там, знаешь, кроме него, желающих меня сейчас убить будет много. Но мы были юны, кино было мало. Сейчас дикая перенасыщенность контентов. Он более сложный. Изменилась вообще форма кино. Кино меняется постоянно.
Алексей Гравицкий: Как и литература, как и живопись, как и музыка. Это всё. Кино.
Андрей Мармонтов: Особенно быстро, поскольку оно очень сильно завязано на технологию. Появляются новые технологии, новая съёмка, всё такое вау, носители, ну и всё прочее. Короче, не развить, не повторить.
Я думаю, что 30 лет назад мы с вами радостно все вместе, вместе со страной похоронили советский кинематограф. А теперь мы это пытаемся, насколько у нас это получается, и кто-нибудь будет ещё пытаться дальше создать.
Алексей Гравицкий: Новый.
Андрей Мармонтов: Российский кинематограф. Вот и всё.
Алексей Гравицкий: Опять же, можно поностальгировать, и иногда это работает, но только надо подходить к этому исключительно с позиции ностальгии и играть в это. Потому что, понимаешь, если ты сейчас снимешь кино, как Чарли Чаплин, это никто смотреть не будет. Но при этом...
Андрей Мармонтов: Стилизацию.
Алексей Гравицкий: При этом вышел фильм «Артист», который собрал там пачку «Оскаров», который выстрелил и разбомбил вообще всё, но потому что они играли в это по полной программе, они с этим играли, они делали совсем другое кино, хотя и заворачивали его где-то вот в эту бумажку.
Андрей Мармонтов: Ну да.
Алексей Гравицкий: Едем дальше?
Андрей Мармонтов: Да. Ждём, когда же российское кино найдёт своё лицо.
Алексей Гравицкий: Да, но потихонечку это и делает.
Андрей Мармонтов: Да, это правда.
Алексей Гравицкий: Справедливо ли считать, что российский кинематограф что-то кому-то должен доказывать?
Андрей Мармонтов: Жги.
Алексей Гравицкий: Как сказали ещё где-то там в моей юности и постулировали это как мантру, как догму, как всё угодно. Очень любили повторять, да, есть несколько таких мантр, которые меня дико раздражают. Но тем не менее они тогда появились, их нам вбивали в головы, и одна из них звучит так: «Никто никому ничего не должен».
Я простой советский пионер, который поверил в то, что рассказывали мне в детстве, поэтому я знаю, что, кому и как я должен. И всегда помню о своих долгах. Но я должен только тому человеку, который ставит мне эти планки и говорит: «Прыгай, прыгай». Этот человек для меня — это я, других не существует.
Если кто-то хочет со мной поговорить про кино и поговорить на профессиональном уровне, то есть прийти и не сказать, что да вы снимаете говно, а показать на пальцах, объяснить с точки зрения профессии, в чём я ошибся, я с удовольствием это приму, я с удовольствием это услышу.
Но я не должен каждому балбесу, который решает, что он имеет право говорить говно или гениально, или ещё какое-нибудь слово с ярко-экспрессивной окраской в пространство. Должен что-то доказывать, должен что-то даже объяснять.
То, чем мы занимаемся, объясняем. Мы стараемся объяснять это для тех, кому интересно. Кому не интересно, у кого есть своё мнение, которое укладывается в слово «говно», идёт он туда, вон. Там забор, на нём написан адрес. Я надеюсь, что я не очень резок.
Андрей Мармонтов: Сейчас. Значит так, подхвачу, смотрите, теперь тебе скажу так. Вы грёбаные творцы. Вы без зрителя... Подожди, а я так говорю, не ори сразу. Я могу и сам поорать. Вы без зрителя не существуете. Вы должны доказывать, стараться из последних сил, рвать.
Алексей Гравицкий: Задницу на фашистский крест. На это я отвечу ровно то, что уже сказал. Я работаю, вот лично я работаю для зрителя. Но мой зритель — это тот, кому интересно меня послушать, кому интересно со мной поговорить, а не тому, кому интересно прийти, меня обосрать и за счёт этого самоутвердиться.
Если тебе интересно об меня оттоптаться, ты не зритель и не критик, ты говно. Да, если ты пришёл мне сказать, что я говно, но я окей, сам говно, пошёл нахер.
Андрей Мармонтов: Вот такой интеллигентный разговор и состоялся у Алексея Андреевича с человеком, который назвал его говном. Я сейчас добавлю ещё одну штуку, я не зря завёл эту вещь, я не знаю, интересно будет это кому-то или нет, но хитрость творческой профессии, по крайней мере тех, которые я знаю, актёры, режиссёры и сценаристы, заключается в одну удивительную вещь.
И всем молодым актёрам я говорю одну и ту же фразу: ребята, в нашей профессии нельзя стараться. Вот вы сейчас будете: как же так, не стараться? А вот как только ты стараешься, это видно.
Знаете, в Большом театре была такая замечательная фраза. Ну, чтобы было понятно, там за спиной спектакль, они стирают как минимум 3-4 пары пуантов, просто стирают в ноль, и меняют 3-4 рубашки. Это там про мужчин, да? Потому что они мокрые насквозь. Так вот, в Большом театре есть фраза: «Танцевать нужно так, чтобы не было видно пота». Ну вот так устроено искусство, извините, вот.
И дальше очень просто. Ты делаешь. Ну, поверьте мне, ни один человек не садится за бумагу или не выходит на площадку со словами: «А давайте-ка мы сейчас говно-то наснимаем». Нет. Все делают как могут. Все отпечатываются в том, как могут. У кого-то получается лучше, у кого-то получается хуже.
Люди неравны, и эта трагедия, например, человека, он, ну, поверьте, трагедии тоже есть, когда человек очень хочет, даже человек умный, а вот, блин, этого глядного...
Алексей Гравицкий: А не получается. Не.
Андрей Мармонтов: Получается, но вот таланта нет. Вот это самое ужасное, ты стараешься, а таланту нет. Ну вот нет его. Про талант будет отдельный разговор. Когда-нибудь и всё, и ты мучаешься, и ты страдаешь, ты стреляешься, ты пьёшь.
Как бы это я сейчас не взываю пощадить, я взываю к одной простой вещи: люди добрые, никто никому ничего не должен, не нравится. В год делаются тысячи, десятки тысяч часов, простите меня, слова, контента.
Алексей Гравицкий: Мне нравится, пойдите, посмотрите что-то другое. Для каждого найдётся. Я говорил, я ещё раз повторю, проявляйте любопытство, и вы найдёте для себя удовлетворяющий, интересующий, интересный вам контент.
Андрей Мармонтов: Придите и скажите тому, чей контент вам понравился? Пару хороших слов. Поверьте, ему это будет приятно. Не просто. Он будет делать гораздо больше того контента, который вам нравится.
А если вы придёте к человеку контент, чей вам не нравится, и скажете ему, что он говно, поверьте, он не исправится. Поэтому это бессмысленное действие. Кроме как вылить всю желчь куда-то, ну, лейте на близких. Блин.
Алексей Гравицкий: Заведите собачку.
Андрей Мармонтов: Собачку. И пинайте.
Алексей Гравицкий: Её. Или котика. Или.
Андрей Мармонтов: Котика, да. Вот у меня есть на этот случай морская свинка. Хорошо, поехали!
Алексей Гравицкий: В Союзе особой популярностью пользовалось музыкальное кино, песни становились народными хитами, теперь даже саундтреки слабые и только сиквелы по мускомедиям прошлых лет. Музыкальные сценарии тоже никому не нужны. Есть ли у кого желание создавать хитовое музыкальное кино?
Андрей Мармонтов: Блин. Сейчас, Ян, давай.
Алексей Гравицкий: Наверное, у кого-то такое желание есть. В Советском Союзе оно создавалось и создавалось целенаправленно, но Советский Союз — это отдельная экосистема экономическая. А что касается Голливуда, то надо держать в голове, что у них все эти мюзиклы выходят, потому что у них есть культура Бродвея, которая существует сотню лет, а которой у нас нету.
Андрей Мармонтов: Советские, советское кино и американские кино развивались параллельно.
Алексей Гравицкий: И у нас тоже были, черпали друг у друга только в путь, и американцы у нас брали, мы у них брали.
Андрей Мармонтов: И это был такой параллельный. Там было музыкальное кино.
Алексей Гравицкий: Если желание, но вот у меня есть желание сделать какую-нибудь музыкальную сказку там или музыкальную, не сказку, не важно. Что для этого нужно? Ну, во-первых, нужен продюсер, который в это поверит. Во-вторых, нужен композитор и поэт-песенник, которые это сделают.
Я дико извиняюсь, но вот у нас сейчас выходит с перепевкой из старых песенок «Буратино». Я не буду говорить хорошее кино, плохое кино. Я касаюсь сейчас только песен, которые там звучат. Музыка старая, советская, в новой аранжировке звучит прекрасно. Тексты, ребята, но я знаю, что у нас в стране есть поэты. Почему у меня, когда я слышу эти тексты песен, возникает ощущение, что их писала нейросеть?
Андрей Мармонтов: Скорее всего, так и не было. И тут ещё есть один нюанс, понимаете? Я ни черта не понимаю в музыке, поэтому сейчас буду говорить. Обратите внимание, на какой музыке основываются такие фильмы. Это то, что называются такие поп-шлягеры, да, вот как бы, если вы обратите внимание на то, какая музыка сейчас...
Алексей Гравицкий: Звучит в кино?
Андрей Мармонтов: Нет, вообще, ну вот какая музыка сейчас популярна у молодых людей, например. Во-первых, она стала гораздо более нишевой. То есть, если раньше выходила песня, и песни из «Весёлых ребят» пела вся страна. Вся страна пела и всё как бы.
Алексей Гравицкий: Тюк-тюк-тюк-тюк. Разгорелся наш утюг. Да.
Андрей Мармонтов: Да. То есть сейчас музыка гораздо более нишевая. То есть те, кто любят группу «Пневмослон», вот я их не знаю, я слово такое знаю, наверное, будут радоваться, что «О, есть» песенки «Пневмослона» звучат в каком-нибудь фильме. Но поверьте…
Алексей Гравицкий: Но Роскомнадзор ни хрена не обрадуется. Во-первых, раз.
Андрей Мармонтов: Он не обрадуется. Во-вторых, не обрадуются люди, которые не любят группу «Пневмослон». А их, я подозреваю, гораздо больше, чем те, которые любят. У «Пневмослона», наверное, хорошая аудитория. Слона. Слона. Мне очень нравится «Пневмослон», большая аудитория, на аудиториях те, кого их не знают, гораздо больше.
Короче, если раньше мы одной песней долбили во всех, то сейчас в силу нишевости, одному нравится это, один радиошансон, второй попсу, третий исключительно рок, четвёртый...
Алексей Гравицкий: Заебарды.
Андрей Мармонтов: Барды, да, пятый матерные частушки. То есть, грубо говоря, в 80-х годах прошлого столетия, если ты включаешь песню известного барда в кино? То этого известного барда, блин, знает вся страна.
Алексей Гравицкий: Так нет, понимаешь, поп-музыка была, в принципе, она была популярная музыка, и никто не говорил, фу, попса, пели всей страной. А теперь каждый начинает. Самое смешное, что и до сих.
Андрей Мармонтов: Пор поют.
Алексей Гравицкий: И до сих пор поют. На.
Андрей Мармонтов: Кухнях.
Алексей Гравицкий: И до сих пор поют. И да, если мы возьмём музыку, которую сейчас слушает молодёжь, я тут с удивлением заметил, что у меня приятель сына слушает Пугачёву, например. Ту старую, советскую Пугачёву. Не тогда, когда она... Она иноагент? Или не иноагент? Короче, мы её не любим. А мы её всё равно не.
Андрей Мармонтов: Любим.
Алексей Гравицкий: Алла Борисовна умерла давно, она замечательно пела, пела у Рязанова в «Иронии судьбы» и «С лёгким паром», а потом она слишком великой стала и всё закончилось. Так вот, ерунда в том, что и поют, и слушают.
Поэтому, когда мы приходим к желанию сделать культовое кино, по культовой музыке, чтобы пели, мы приходим к тому, что мы возьмём сценарий. Старые песни, которые продолжает петь вся страна.
Андрей Мармонтов: Включая.
Алексей Гравицкий: Молодёжь, и будем делать это кино на этих песнях, чтобы люди пришли в кино и подпевали. Вот и всё. Когда у нас появятся песни, которым можно подпевать здесь и сейчас, сегодня, тогда появятся какие-то штуки, которые будут вот с этим играть. Безусловно, появятся. А пока работаем с тем, что работает.
Андрей Мармонтов: Так, теперь моя любимая Ольга Куранова задаёт вопрос. На каком этапе вы понимаете, что фильм получился или не получился?
Алексей Гравицкий: Я понимаю, получился или не получился сценарий, когда его сдаю.
Андрей Мармонтов: Тут, понимаете, вот так нельзя сказать. Короче, этих этапов миллионы. Мы, наверное, попробуем ответить на эти вопросы. Первый этап, Лёша прав. Сценарий. Вот ты его читаешь, и у тебя возникает ощущение, он получился или нет. Первое.
Опять же, всегда вопрос, кто понимает-то? Вот вы спрашиваете. Вы понимаете, кто вы понимаете, сценарист, режиссёр, продюсер, зритель, кто? Ну, то есть, наверное, те, кто делают.
Алексей Гравицкий: Ну, сценарист, сценарист для себя понимает, получилось или не получилось. И поверьте, вряд ли кто-то.
Андрей Мармонтов: Опишет и скажет, ну, вот я такую говницу написал, снимайте. Нет, он будет писать, стараться переделывать, передуть, пока у него не возникнет ощущение, что всё получилось.
Поймите, я вот там молодым режиссёрам всегда говорю, я сейчас не про авторов, про режиссёра. Все режиссёры отличаются друг от друга только одним, самым главным. Уровнем правды в кадре, вот для одного, вот это правда, ну, как люди. А для другого, когда люди... Дело, говорят, а мне нравится.
В моём, например, понимании люди наяривают артисты в кадре так наигрывают, что просто ужас. А другому режиссёру это устроит. Или, например, наоборот. Поэтому это очень всё индивидуально.
Но если говорить о создании кино, то сейчас очень быстро пробежимся ещё раз по этапам. Первое.
Сценарий. Ага, вышел, вышел. Хорошо, продюсеру показалось норм, сценарист молодец, на тебе чуть-чуть денег, всё не дадим, всё дадим позже, когда-нибудь, когда с.
Алексей Гравицкий: Ними. Ну так оно.
Андрей Мармонтов: И происходит.
Алексей Гравицкий: Так оно происходит, но я так не играю.
Андрей Мармонтов: Там переделки, вот эти, всё в договорах, ладно? Значит, и тут сценарий попадает к режиссёру, который тоже для себя решает, получится он или нет, и как он его улучшит в получении, или просто сделать, как он есть, как это сделать. То есть перевод на другой язык, и начинается подготовительный период, в котором ты первое делаешь кастинг, и уже на уровне кастинга ты начинаешь понимать, а получается у тебя кино или нет.
То есть ты берёшь эти лица, эту органику артистов, проигрываешь внутри всю историю в голове и понимаешь, получается нет. Если получается, кастинг утверждён. Ну нет, потому что там ещё продюсеры, ты им начинаешь доказывать. Они говорят нет, а мы хотим Васю. У него...
Алексей Гравицкий: Богатая аудитория. У.
Андрей Мармонтов: Него аудитория, да. Я же говорю, что он же не артист, это говорит, а ещё кого это волнует, он принесёт с собой миллион подписчиков. Ну вот это всё происходит. Это первый этап, на котором фильм не получается. Или получается. Если вы сумели где-то найти что-то.
Алексей Гравицкий: Потом съёмки.
Андрей Мармонтов: Дальше съёмки. Вы приходите на площадку и начинаете понимать вот эти люди, которых вы всех собрали обо всём, договорились, они делают что-то, что напоминает кино или нет? Или это ужас какой-то, и все врут, и всё ужасно?
Алексей Гравицкий: У меня был чудесный проект, на котором на съёмочной площадке всё было хорошо, продюсеру нравилось, ему нравился сценарий, всё было замечательно. Потом на съёмочной площадке началась какая-то странная движуха, я её заметил, поговорю продюсеру, чувак, смотри, жопа, чувак сказал: "Да не, всё хорошо". То, что жопа, он понял потом. А жопа заключалась в том, что съёмочная группа и режиссёр вступили в конфликт. И как бы на этом кино закончилось.
И потом, когда продюсер появился, говорит: "Ну, мы там собрали, оно милое". Я понимаю, что... На этом проекте у меня вообще случилось всё, что могло случиться, потому что там количество серий уменьшили на 20% в процессе, и надо было переписать там ещё что-то.
А потом девочка, которая играла спутницу героя, прошлась обдолбанная голой по улице, попала в новости и в психушку. И мне звонит продюсер, говорит: "Убирай её из фильма". Я говорю: "Как я её уберу?" "Как хочешь убирай, у нас её нет. Ты новости смотришь?" Я говорю, нет, новости я не смотрю. Он говорит, а ты посмотри.
Андрей Мармонтов: В общем, короче, глядите. Итак, каждый день, каждый день на съёмочной площадке ты пытаешься понять, получилось кино или нет. С каждой сцены, я когда-то сформулировал, у меня журналисты спросили, они говорят, а как снимать хорошее кино? Ну, такой великолепный вопрос.
Я говорю, ну, на это я вам не отвечу, я могу сказать вам, как не снять плохое кино. Они говорят, ну как? Я говорю, а не снимайте плохих сцен, вот и всё. Поэтому каждый день, снимая сцены, ты стараешься, чтобы они не были плохими.
А дальше называется самый замечательный, самый любимый момент в кино.
Алексей Гравицкий: Когда это всё собирается на монтаже. И тут выясняется, что... Всё собирается в так.
Андрей Мармонтов: Называемую, погоди, колбасу. То есть как бы всё соединяется так, как написано и так, как снято. И в этот момент любой приличный режиссёр, глядя на это, понимает, что ему надо уходить из профессии, что он бездарь абсолютный. И, в общем, всё...
Алексей Гравицкий: Потому что оно не очень монтируется, но потом берутся ножницы, и как в старом советском кино: «Генри, сделай мне монтаж». И.
Андрей Мармонтов: Дальше кино, вот эта затасканная фраза, начинает рождаться ещё раз. Её начинает появляться... Почему всё время говорят? Почему нужен режиссёр монтажа? Типа, посадите ему девочку.
Алексей Гравицкий: Да, вот не пренебрежительный монтажёр, а режиссёр монтажа. Монтажёр — это просто.
Андрей Мармонтов: Человек, который склейки делает. Бум-бум-бум, а вот режиссёр монтажа — этот человек приходит... Мы все уже настолько давно в процессе, что уже...
Алексей Гравицкий: Глаза замылились, нафиг. Замылились.
Андрей Мармонтов: Абсолютно. И приходит человек новый, профессиональный, с хорошим взглядом, говорит, о, пацаны, поглядев вот эту колбасу, её обычно делает не он, специально, чтобы он не замылился глаз, говорит, о, ага, понятно.
Алексей Гравицкий: И начинает спасать.
Андрей Мармонтов: И начинает спасать, начинает, ля-ля-ля-ля-ля, есть разные монтажёры, есть люди с квалификацией, так называемые «доктор», когда ему режиссёр нафиг не нужен, он говорит: «Идите». И даже было там, сейчас тоже бывает, когда в контракте есть, пацаны без режиссёра делают, потому что режиссёр будет бегать, умолять, плакать.
Алексей Гравицкий: Топать ножками. Говорит, вот это надо сохранить обязательно.
Андрей Мармонтов: Я туда, да. Ну, короче, там начинается всякая мутатень, и вот приводится к некой сборке кино, некой сборке. Ты глядишь и поймаешь, что это всё-таки ещё не кино, прям совсем не кино.
И тут возникает замечательная фраза моего режиссёра монтажа, одной из тех, с кем я с удовольствием работал, когда вот сцену мы собрали, и она, ну, такое себе, такое себе. И она говорит, знаешь что, давай-ка мы сейчас поможем актёрам. И кладёт туда музыку. И вау!
Алексей Гравицкий: И зажила.
Андрей Мармонтов: Сцена, и артисты, как играют артисты. Потому что мы добавили им чуть-чуть контекста. Короче, следующий этап появляется музыка. И вот в этот момент на самом деле фильм пересобирать нужно заново, потому что появился новый очень важный входящий.
Алексей Гравицкий: Да, там есть ещё момент, там ещё в процессе всего этого постоянно появляется какая-то графика, и каждое новое появление графики заставляет перемонтировать нахрен всё, что сделано до того, потому что эта графика в тот монтаж, который есть, не встаёт.
Андрей Мармонтов: Ну да, сейчас объясню, почему она не встаёт. В 20-х годах один из американских продюсеров сформулировал шикарную фразу: «Кадр может длиться столько, сколько он держит зрителя». Точка, а вот тут очень просто.
То есть когда у вас кадр без графики, на зелёном фоне два чувака ходят. Ну сколько он держит? Да блин, показали их и всё дальше. Но как только встаёт графика, которую надо рассмотреть, а там за ними горы, летят космические корабли. Конечно, кадры должны быть дольше.
Алексей Гравицкий: И тут поднимается толпа детей бэткомедиан и говорят: «Графони!»
Андрей Мармонтов: Графони говно. Короче, это пересобирается много-много раз. А вот тут такая удивительная вещь. Я попробую ответить на ваш вопрос. После того, как ты собираешь фильм, ты видишь его раз сто, наверное, как минимум.
Алексей Гравицкий: И ты его уже ненавидишь. Ты его уже.
Андрей Мармонтов: Ненавидишь, ты уже перестаёшь понимать. Поэтому вот это вот, это же вы видите фильм первый раз. А попробуйте для эксперимента взять ваш самый любимый фильм, самый любимый фильм и в течение недели...
Алексей Гравицкий: Смотреть его два раза в день.
Андрей Мармонтов: Смотреть его два раза в день. Утром и вечером. Причём не тогда, когда нам хочется. А вот просто утром встали и сразу. Потому что всё уже стоит у вас на голове. Нужен ответ. И посмотрим, как вы будете понимать... Только.
Алексей Гравицкий: Смотреть внимательно, с вниманием каждой детали, а не жопой мою посуду.
Андрей Мармонтов: Или готовя борщ. Нет, потому что вы же можете пропустить что-то. Вот поэтому.
Алексей Гравицкий: И в конечном итоге мы приходим на премьеру и смотрим на реакцию.
Андрей Мармонтов: Зрителей, они на кино.
Алексей Гравицкий: И смотрим на реакцию и по реакции.
Андрей Мармонтов: Понимаем, мы уже знаем, что не понимаем, получилось, не получилось.
Алексей Гравицкий: Слушай, бывали у меня случаи, когда я приходил и видел, что было ощущение, что я сделал что-то ценное?
Андрей Мармонтов: Нет, я... Интересно, какое-то время, может быть, это возвращается, но на премьере... Нет, ты.
Алексей Гравицкий: Ж пойми, я же сценарист, я не вижу всех ступеней.
Андрей Мармонтов: Монтажа. Мне.
Алексей Гравицкий: Показывают пару раз этот.
Андрей Мармонтов: Монтаж, я.
Алексей Гравицкий: Говорю какие-то комментарии?
Андрей Мармонтов: Честно говоря, для меня это самая больная вещь, потому что каждый раз, смотря сборку, ты как бы включать... В общем, это... Короче, не знаем, никто из кинематографистов не знает, сделано хорошее кино или нет. Как ни странно, это говорит ему зритель. Поэтому, когда ему пишут, что фильм говно, это очень больно. Поехали дальше.
Алексей Гравицкий: Есть ли сцена, которой вы особенно гордитесь, но которую большинство зрителей поняло совсем не так, как вы задумывали?
А я вот не знаю, я не бегаю за большинством зрителей, чтобы оценивать каждую сцену, но я могу сказать по-другому. Да, есть сцены, которые меняются. Надо чего далеко ходить, вон «Онегин». Сцену дуэли, ну, во-первых, там, так как это всё разрослось, там на монтаже прибирали и сокращали, поэтому там ушло несколько преддуэльных сцен, а во-вторых, на дуэли.
Когда подстреливал Онегин Ленского, вы потом бросался к нему с воплем «Володя», всем, кто поржал, идите нахрен, ребята. Если Пушкин и Толстой могли уменьшительные в отношении своих героев в текстах использовать, значит, я тоже могу. И не надо мне рассказывать, что они так не говорили. У меня герой, которому в этот момент у него внутренний перелом. Он будет говорить так, как важно для этого внутреннего перелома.
Так вот, после того, как он бросался к этому Ленскому, падал перед ним убитым на колени. Подходил Зарецкий сзади и говорил, что же вы наделали? На что в сценарии, не в фильме, сценарии, Онегин, не оборачиваясь мёртвым голосом, сообщал, я дал ему удовлетворение. После чего Зарецкий говорил, что же вы наделали, господа? И вот это вот в корне меняет смысл сцены.
Но на площадке сцену переиграли по-другому, поэтому Зарецкий говорит: "Что же вы наделали?" Обращаясь к Онегину, Онегин отмалчивается, а потом эта фраза рефреном ещё всплывает у него.
Андрей Мармонтов: Вот смотрите, я перечитал этот вопрос, ну вот глядите, нет, тут всё, вот вокруг кино столько мифов, что я понимаю, вот я вдруг понял, что вы имеете в виду, что кто-то когда-то что-то рассказывал, нет, ребят, если зритель понял сцену не так, как вы задумывали, значит, вы говно профессионал, ваша работа, его работа, моя работа, в том, чтобы то, что мы закладываем в сцену, сработало на зрителя.
Ну, кроме зрителя, ну, такого, сиди, я сам открою, как бы. Ну, такие тоже есть. И они, например, вот когда Лёша сказал, вы даже не представляете, сколько меня начинает бить кондрашка, когда я вот эту слышу фразу «Тогда там не говорили».
Мне хочется спросить: а помните вот это, о суде кто? О эксперте кто? Ребят, вам дух вашей бабушки рассказал? Или вы там жили, или вы сейчас начнёте рассказывать, а я прочитал, не четыре, восемь книг из трёх-пяти сотен книг того времени. И считаю, что так не говорили. Ну, вы же хоть немножечко рефлексируйте, хоть немножечко представьте себя в окружении других людей. Почему, ну, правда, это, скорее всего, этот самый...
Долбодятлы не могут понять, что они долбодятлы, потому что они долбодятлы. Когда ты говоришь, так не говорили, ты должен иметь за спиной, ну в нормальном споре, прочитанные хотя бы романы, хотя бы романы конца 19 века, вот всё, и с точностью уверенностью должны сказать, что там ни разу никто не использовал уменьшительно-ласкательный суть. Ну.
Алексей Гравицкий: Ребят. Смотри сюда.
Андрей Мармонтов: Или в 18 век.
Алексей Гравицкий: Про наше время. После того, как Роскомнадзор сказал, что вообще нельзя нигде никому, про наше время, через сто лет, можно сказать, глядя на наше кино, что никто не матерился, люди были высококультурными.
Андрей Мармонтов: В России.
Алексей Гравицкий: В России.
Андрей Мармонтов: Ведь мы для этого... О, мы выяснили, зачем старается Роскомнадзор. Чтобы.
Алексей Гравицкий: Через сто лет сказали.
Андрей Мармонтов: А нас подумали хорошо.
Алексей Гравицкий: В России люди не матерились.
Андрей Мармонтов: Ладно, короче, ну вот давайте дальше, потому что если ты не смог сделать так, чтобы тебя поняли, ну, жалко. Это проблемы твои, ты должен.
Алексей Гравицкий: Переделать. Да, это нет, ты должен учесть и сделать другой раз по-другому.
Андрей Мармонтов: В следующий раз сделаем. А для.
Алексей Гравицкий: Этого я сейчас скажу опять же вещь, которая эта самая. Вы очень любите повторять people have it. Так вот для того, чтобы людям было понятно, а люди — это не вы и не круг ваших знакомых, люди — это 150 миллионов населения Российской Федерации. Чтобы людям было понятно, нужно иногда приспускаться к людям и говорить с людьми, а не с избранной кучкой гениев внутри соцсеток.
Андрей Мармонтов: Клёв, давай ускоряться, а у нас уже с тобой время-то.
Алексей Гравицкий: Оказывается.
Андрей Мармонтов: Ну ладно, так, ну договора, давай ты начинай. Недавно эта тема.
Алексей Гравицкий: Поднималась, всё же хотелось бы раскрыть все нюансы, касающиеся заключения договоров со сценаристами и режиссёрами. Может есть какие-то печальные примеры, как в литературе он получился со Сапковским? Я не очень знаю историю с Сапковским, честно.
Андрей Мармонтов: Говоря. Какая из них имеется в виду? Видимо, когда он продал права на игру, но он не поверил в то, что она будет, ему предложили проценты, он сказал, давайте мне лям, по-моему, они ему дали лям, а потом игра стрельнула, он вдруг понял, что там лярды, побежал к ним, они говорят это. Ко.
Алексей Гравицкий: Мне в какой-то момент пришёл продюсер, мой дорогой, замечательный, я сейчас без иронии говорю, я на самом деле дорогой и замечательный друг, да, и сказал, это было после успеха «Чебурашки».
Я сказал, Лёша, говорит, я хочу тебе предложить пункт в договор, что если у нас кино собирает больше миллиардов в прокате, ты получаешь бонус? Потому что авторы «Чебурашки» — это самые обиженные люди во всём нашем кинематографе, потому что они написали хитяру и ничего с этого не поимели. А вот поэтому просто гонорар, почему так произошло?
Когда-то в своё время, когда в девяностые советское кино развалилось, российская ещё не думала начинаться. Сценаристам было предложено на выбор, как им больше нравится получать гонорар или получать какие-то проценты с проката. Сценаристы, которые работали тогда, закономерно выбрали договор на гонорар фиксированный, потому что.
Андрей Мармонтов: Проката просто.
Алексей Гравицкий: Не было, и что там это кино заработает или, скорее всего, не заработает, и какой будет процент, непонятно. А так ты работаешь хотя бы за понятную зарплату. И с тех пор так оно и пошло. И идёт до сих пор.
Андрей Мармонтов: Примеры. Грустные примеры. Ну хорошо, давайте вот мы об этом говорили, значит, именно с договорами, с общениями с продюсером. Я напомню прописную истину. Договора пишутся не на случай, когда всё хорошо, а на случай, когда всё плохо. Но проблема в том, что вы пишете их и заключаете их в ту секунду, пока вы с продюсером находитесь в ещё хороших.
Алексей Гравицкий: Отношениях.
Андрей Мармонтов: И у вас ещё всё хорошо. И дальше часто вы будете слышать фразу: «Ну, ребят, вы же понимаете, что мы так не сделаем?» На это есть конкретный ответ. Если вы говорите, что вы так не сделаете, давайте мы это запишем в договор. Вы же сказали, что вы этого не сделаете.
Из неудачных историй в моей жизни. Ну, например, когда мне знакомые продюсеры, на тот момент товарищи, теперь уже нет, товарищи торопятся сделать ОНФ, это было давно, лет 5-7 назад, не помню, 10, они торопятся сделать ОНФ, удостоверение национального фильма, которая позволяет не платить НДС денег, потраченных на кино.
Так вот, они говорят: «А лучше нам бегом-бегом надо это сделать», а УНФ подаётся на конкретного режиссёра. И в этот момент с режиссёром должен быть уже заключён договор, продюсеры телились, договоры не заключали.
Они мне звонили, говорят: Андрюха, мы сейчас что-нибудь кинем, вот какое-нибудь ты подмахни, а потом мы уже и спокойно поговорим с твоим агентом, со всеми условиями, гонорарами, всё-всё-всё это. Мне агент говорит: Андрюша, ты что, дурак что ли? Я говорю: дорогая, ну правда, это мои друзья, ну товарищи, мы с ними дружим". Я подмахиваю.
Ну и, наверное, получается, всё очень здорово. Агент звонит продюсерам, говорит: "Ну что, когда мы будем менять договор?" Они говорят: "А как у нас? Договор заключён уже? Я звоню, говорю, ребята, ребята, вы что, мы же с вами договорились.
Говорят, Андрей, ты взрослый человек, говорят мне люди. Ты подписал договор. Мы же тебя не заставляли. Я говорю, ты же мне говорил. Он говорит, это всё слова. У меня есть договор, в котором ты, а там я обязуюсь, ну всё, только что вот не нянчить его детей. Обязуюсь всё просто. То есть ещё и доплачивать должен. И это было, поверьте, очень неприятно.
Алексей Гравицкий: Поэтому ещё раз возвращаюсь к тому, о чём я тут неделю писал. Дорогие друзья, когда вы подписываете договор, вы забываете про все улыбки, которые были озвучены, про все тёплые слова, про то, что вам дули в уши, про все договорённости, которые были на словах, и смотрите только на то, что у вас написано на бумаге, и если на бумаге вы продаёте анальную девственность, значит, извините, сами подписали.
Андрей Мармонтов: Строго говоря, агенты, вот в этом смысле буржуи молодцы, агенты придуманы для того, чтобы вы лично не вступали в конфликт с продюсером, это делает агент, это делает его юрист, и вот они где-то там бодаются, а вы сливаетесь в творческом... Да, это опять.
Алексей Гравицкий: Же.
Андрей Мармонтов: Таки, в творческом.
Алексей Гравицкий: Кстати, сливаетесь. Опять же таки, у вас есть продюсер, который вам улыбается, генеральный продюсер компании, а потом начинают выясняться какие-то штуки, потому что приходит его юрист, ну дальше вы там с ним сами. Приходят его юристы, начинают вас гнуть, потому что у них в компании как бы вот так заведено. Ничего личного, просто вот как бы, ну у нас вот такая вот форма. Или у нас там.
Андрей Мармонтов: Отношения там с.
Алексей Гравицкий: Налоговой, ещё что-то, придумается всё что угодно.
Андрей Мармонтов: У нас контракт с компанией, каналом, и мы должны заключать... Да, мы должны.
Алексей Гравицкий: Соответствовать. Всё что угодно. Может быть придумка, может быть не придумка. Но в любом случае, все улыбки закончились. И вас начинают гнуть. А продюсер, он как улыбался, так с улыбкой и ушёл.
Дальше у вас появляются выплаты. И возникает вопрос к бухгалтерии, и вы начинаете ругаться с бухгалтерией. И потом вы идёте к генеральному, говорит, дружище, ну мы же с тобой, ну мы же с тобой друзья, ну ты же так улыбался, ну какого ж хрена происходит.
А что он с улыбкой вам говорит, что не платят, ай-яй-яй, какие нехорошие, надо им ата-та устроить. И делает вид, что он вообще не в курсе, что делают его бухгалтер, его юрист, он как бы чуть-чуть ни при чём. Или он делает это так искренне, с такой добротой в глазах, что вы начинаете ему верить. Хотя непонятно, как у генерального продюсера что-то внутри его компании может происходить без его ведома.
Андрей Мармонтов: Для этого, ребята, не заводится... А когда у.
Алексей Гравицкий: Вас появляется агент, ну если у вас только продюсер не на самом деле друг, с которым вот в это всё.
Андрей Мармонтов: Лезть не надо.
Алексей Гравицкий: Когда у вас появляется агент, вы становитесь таким же генеральным продюсером. Вы приходите с блаженной улыбкой, разговариваете про великое искусство, разговариваете про творчество.
Андрей Мармонтов: Обнимаетесь... А потом, знаете, хлопаете глазками и говорит: "Ты знаешь, брат, но мой агент запретил мне просто завтра выходить на.
Алексей Гравицкий: Площадку.
Андрей Мармонтов: Я так хочу, а он не запрещает".
Алексей Гравицкий: - У меня агент, у него там чего-то он с твоими не договорился, ну пусть они там договорятся, я же не знаю чего там. И вы приходите в ту же самую, равную с продюсером ситуацию, в которой вы исключительно творчески, исключительно чудесный.
Андрей Мармонтов: Милый, приятный.
Алексей Гравицкий: Человек, а всё остальное — это гадкий агент. Вот для этого агент и может быть нужен. И если вы не нашли себе друга продюсера, который с вами честен, искренен и по-дружески, а такое практически невозможно, то заводите.
Андрей Мармонтов: Некоторым везёт, заводите.
Алексей Гравицкий: Некоторым везёт. Да, вот заводите агента, потому что именно агент будет делать за вас всю вашу грязную работу.
Андрей Мармонтов: Как расписывается.
Алексей Гравицкий: Батальная сцена? Сколько сценаристов обычно сидит в такой группе, кроме консультантов? Вот тут вот, это просто моё любимое. Я специально распечатал батальную сцену из вышедшего фильма. Это фильм «Война и музыка». Я сейчас вам её процитирую, а Полина Михайловна потом туда киношечку подложит для сравнения.
Переправа, дорога, день. Река, мост. Идёт оживлённая переправа, через мост организовано движение, но мощности моста явно не хватает, потому что здесь же рядом всё, что можно переправить на лодках, на плотах, переправляют на другой берег.
Таким образом, к мосту тянутся колонны техники, солдат, среди прочих, батальон майора Ильина. Друзья наши в строю, у Сурена за спиной привычен пузатый мешок с тхоллом. Мимо наших друзей в общей толчее слышно проползает грузовик. За рулём молодой вихрастый водитель.
Водитель, посторонись, пехота. Не шуми, земляк. Взял бы, да подбросил лучше. Водитель, куда я тебя подброшу? У меня снарядов полный кузов.
Солдаты сторонятся, грузовик проезжает вперёд. Наши друзья продолжают свой путь к мосту.
Переправа у реки. Пехота переправляется на лодках и плотах. Друзья на берегу. Арташес с тоской наблюдает за знакомым грузовиком. Грузовик хоть и медленно, но уже переехал в середину моста.
Арташес. Вот залезли бы к нему и не сидели бы здесь сейчас. Георг кивает на другой берег. Сидели бы там. Небольшая разница.
Слышен далёкий гул самолётных двигателей. В небе появляются тёмные точки, стремительно растут. Угадываются силуэты немецких самолётов. Тот кричит в воздух. Самолёты уже рядом, молниеносно атакуют.
Переправа мгновенно становится похожа на разворошённый муравейник. Кто-то бросается на землю, кто-то пытается стрелять по самолётам. Люди, которых налёт застал на плотах и лодках посреди реки, остервенело гребут к берегу.
Самолёты один за другим пикируют, расстреливая переправу, уносятся на вираж и заходят на новый круг. Разлетаются в щепки взорванный плот, волной переворачивает лодку. Люди, оказавшись в воде, пытаются выплыть.
Один из самолётов расстреливает грузовик на мосту. Сержант Иванов с плота стреляет в пикирующий самолёт, шальная пуля достигает цели, подстреленный немецкий самолёт пытается выйти из пике, но уже не вытягивает, грохается за лесом, взрывается.
Над переправой разносится нестройное «ура», друзья тоже кричат «ура», остальные отстреливаются, и отбомбившиеся самолёты уходят.
Георг глядит на мост, радостная улыбка сползает с его лица. На мосту стоит грузовик, тот самый со снарядами, кузов его горит, остальные тоже замечают горящую машину.
Георг, что ж он не уезжает, Василий, там снаряды, сейчас рванёт. Сурен решительно суёт вещь в мешок с тхоллом. Арташесу: Сурен, побереги. Арташес непонимающе глядит на Сурена. Сурен бросается на мост. Арташес: стой, ты куда? А если взорвётся? Вслед за Суреном устремляется Василий.
Переправа, мост, день. Василий и Сурен подбегают к грузовику. Грузовик горит уже основательно. Пламя с брезента перекинулось на деревянные борта, а Василий бросается к кузову, видит, что потушить его не получится, видит уложенные внутри под брезентом ящики со снарядами.
Сурен тем временем лезет в кабину, лобовое стекло пробито осколком. Лицом в рулевое колесо лежит мёртвый вихрастый водитель. Сурен выталкивает тело водителя, садится за руль, пытается завестись, но грузовик заглох. В это время подбегает Василий.
Хреново наши дела, земля, там снарядов под завязочку. В любой момент рванёт и хана, и нам, и мосту. Сурен вручает Василию ручку кривого стартера. Давай.
Василий бросается к морде грузовика, вставляет, крутит ручку стартера. Двигатель фырчит, но захлёбывается. Ещё. Василий крутит яростно ручку. Снова неудача.
Наконец, с третьего раза грузовик заводится, Сурен врубает передачу, Василий на ходу запрыгивает в кабину. Сурен выруливает, уводя грузовик с моста, съезжает на берег.
Василий, к лесу надо, от людей подальше. Сурен напряжён, на лбу его выступает испарина. Он врубает передачу, сам знаю.
«Много ты знаешь, дай сюда!» Василий пытается вывернуть руль, Сурен не даёт ему такой возможности. «Сурен, ты зачем полез? Прыгай давай, Василий, сам прыгай», Василий снова пытается вырвать руль у Сурена. Сурен упирается.
Горячий грузовик несётся к лесу. Нашёл время спорить. Рванёт сейчас, дурак. Василий, сам дурак. Тебя такая невеста ждёт, а ты помирать собрался. Василий снова пытается перехватить руль, тщетно.
Василий с лихим отчаянием. «Было бы мне кому такие письма писать!» Василий хватается за руль со всей силы, толкает Сурена, выпихивает его из грузовика. Гремит взрыв.
Переправа у реки. Арташес и другие солдаты с ужасом видят, как разлетается на воздух почти добравшийся до леса грузовик, как полыхают разметанные его останки, не выпуская вещь в мешок, суреной из рук. Арташес бросается к лесу, к взорванному грузовику. Вслед за Арташесом устремляются другие бойцы.
Фрагмент фильма: Посторонись! И фото! Не шуми, земляк! Взял бы ты подбросил лучше! Куда я тебя подбросил? У меня снарядов, кузов, кузов. Залезли бы сейчас на неё, не стояли бы тут. Он сидел бы ты там. Какая разница? Фото.
Рассредоточиться! Подножные цели! Воздух. Командируй отделение! Проверить личность состава! Оттащить убитых! Осмотреть раненых, Че он не уезжает? Там снаряды сейчас рванёт!
Ой-ой-ой! Побереги! Побереги! Что это? Ты куда? Ахреном, сдевай земляк! Ту снарядов по завязке сейчас рванёт, хана и нам и мосту! Давай, давай, Ещё! А ну, лазь. Давай!
Её к лесу надо отвезти от людей подальше! Сам. Знаю! Ну-ка ты знаешь! В Дополе спрыгай давай! Сам прыгай! Нашего время спорить! Сейчас рванёт всё! Дурак! Сам дурак! У тебя вон в дом такая невеста ждёт, а ты чё? Убирать собрался? А удай сюда.
Алексей Гравицкий: Я помню.
Алексей Гравицкий: Эту сцену. Ты помнишь эту сцену. Вот это вот батальная сцена. А кем она и как расписана? Как расписана, вы можете сейчас наблюдать. А кем она расписана? Она расписана двумя сценаристами, сидящими в одной комнате. Никаких консультантов в этой комнате не было и быть не должно.
Консультанты могут появиться потом на читках, на съёмках и поправить какие-то вещи, которые не соответствуют действительности. Внутри написания сценария консультантов быть не должно, потому что консультанты заняты вполне себе своей работой. Им до лампочки работа драматурга, и они на свою работу перетягивают одеяло и пытаются подстраивать драматургию под какие-то свои придумки.
Всё должно работать ровно наоборот. Сначала драматургия, потому что мы рассказываем зрителю историю, а потом уже всё остальное. Так вот... Сейчас.
Андрей Мармонтов: Давай я тебя перебью. Я думаю, что был просто неправильный глагол употреблён. Расписывается. Я думаю, что человек имел в виду нечто иное.
Глядите, сценарист написал сцену. Дальше на подготовительном периоде собираются следующие люди. Режиссёр, оператор, каскадёр, руководитель, художник, консультанта я так же, как Лёша, на первые эти самые не надо.
Почему? Ну вот глядите, вот например, вы же любите летать в самолётах, да? Но когда лётчик ведёт, когда вот лётчик умеет летать. И если человек обычно начнёт ему сейчас советовать, как рулить, он только раздражать будет. Но человек, летающий в самолёте, имеет право сказать, блин, ты меня плохо вёз, меня качало. Здесь то же самое.
Сначала вот эти люди, которые обладают компетенциями в кино, придумывают, как летят брёвна, куда мы заряд... А, пиротехники. Куда мы заряд положим, чтобы машину кинуло туда, это взорвалось. Придумывают всё, а потом результаты своего труда показывают консультанту.
Говорят, чувак, проверь, пожалуйста, мы тут нигде не увлеклись. И он говорит, да, всё здорово, но у вас к машине прикреплён С4, а его тогда не было. Мы говорим, а что было? Он говорит, тротил. Мы говорим, всё, спасибо, брат, иди на деньги, иди. Примерно так это происходит, если хорошо происходит.
Алексей Гравицкий: Но почему авторы имеют право делать вот это без консультантов и вообще в принципе? Во-первых, потому что авторы занимаются.
Андрей Мармонтов: Своей работой. И.
Алексей Гравицкий: Во-вторых, потому что авторы знают. То есть для того, чтобы писать кино «Война и музыка». Авторы, помимо того, что читали и знали за свою жизнь и изучали на тему Великой Отечественной войны, перечитали огромное количество воспоминаний и писем фронтовиков, живых, настоящих, с которыми потом работали и какие-то фрагменты из которых входили в этот фильм.
Поэтому, да и консультант там появлялся, и консультант там привносил какие-то вещи, и консультант там в какой-то момент говорил ребята, давайте вы вот тут вот диалог поправите. Например, потому что он очень современно звучит, как-то давайте чуть-чуть подыграем под момент. Было дело, и мы совершенно спокойно это делали, то есть нас не ломает, если что-то царапает и корябает консультанта, что-то поправить.
Но подчинять драматургию хотелкам консультанта или кого бы то ни было ещё, это неправильно, потому что в основе всего драматургия, а всё остальное потом на неё наворачивается.
Нельзя покупать ёлку с мыслью, что у меня есть вот этот вот шарик замечательный от бабушки достался, а как он будет на этой ёлке смотреться? И плевать на все остальные шарики, плевать на ёлку, мы думаем об одном конкретном шарике.
Нет, вы покупаете ёлку, ставите её, потом наряжаете, и если бабушкин шарик на эту ёлку не лезет, вы его убираете в шкаф или вешаете там куда-нибудь на веточку еловую в стороне от ёлки. Потому что это здесь не нужно.
У нас почему-то стало принято подчинять всё, вообще всё, вот и ёлку, и наряды ёлки одному какому-то бабушкиному шарику. Нет, ни хрена, так не работает. Обратное подчинение.
Андрей Мармонтов: Полина Михайловна.
Фрагмент фильма: Заканчивайте, заканчивайте.
Андрей Мармонтов: Да всё уже закончили. Заканчивайте.
Алексей Гравицкий: Заканчивайте. У нас ещё есть вопросы, мы.
Андрей Мармонтов: Их отложим на следующий раз. Там такие вопросы. Потому что там.
Алексей Гравицкий: Такие вопросы.
Андрей Мармонтов: Что там есть ещё. Про постельные сцены. Там.
Алексей Гравицкий: Ещё есть о чём поговорить.
Андрей Мармонтов: Есть что рассказать. Так что.
Алексей Гравицкий: До встречи в следующий.
Андрей Мармонтов: Раз. А у нас это, да.
Алексей Гравицкий: Да, на сегодня мы с вами прощаемся.
Андрей Мармонтов: Да, спасибо. До новых встреч.
